Авторы: Булгаков М. А.

Давно уже отмечено умными людьми, что счастье как здоровье:  когда оно налицо, его не замечаешь.  Но когда пройдут  годы, -  как вспоминаешь о счастье, о, как вспоминаешь!     

Что касается меня, то я, как выяснилось это теперь, был счастлив в 1917 году, зимой. Незабываемый, вьюжный, стремительный год.

Начавшаяся вьюга подхватила  меня, как клочок изорванной  газеты, и перенесла с  глухого участка в уездный  город.  Велика  штука, подумаешь, уездный город? Но если кто-нибудь подобно мне просидел в снегу зимой, в строгих и бедных лесах летом, полтора года, не отлучаясь ни на один день, если кто-нибудь разрывал бандероль на газете от прошлой недели с таким сердечным биением, точно счастливый любовник голубой конверт, ежели кто-нибудь ездил на роды за 18 верcт в санях, запряженных гуськом, тот, надо полагать, поймет меня.   Уютнейшая вещь керосиновая лампа, но я за электричество! И вот я увидел их вновь, наконец, обольстительные электрические лампочки и главная улица городка, хорошо укатанная крестьянскими санями, улица, на которой, чаруя взор, висели - вывеска  с сапогами, золотой крендель, изображение  молодого человека со свиными наглыми глазками и с абсолютно неестественной прической, означавшей, что за стеклянными дверями помещается местный Базиль, за 30 копеек бравшийся вас брить во всякое время, за исключением дней праздничных, коими изобилует отечество мое.     

До сих пор с дрожью вспоминаю салфетки Базиля, салфетки, заставлявшие неотступно представлять себе ту страницу в германском  учебнике кожных болезней, на которой с убедительной ясностью изображен  твердый  шанкр на подбородке у какого-то гражданина.     

Но и салфетки эти все же не омрачат моих воспоминаний! На  перекрестке стоял живой милиционер, в запыленной витрине смутно виднелись железные листы с тесными  рядами пирожных с рыжим кремом, сено устилало площадь, и шли, и ехали, и  разговаривали, в будке торговали вчерашними московскими газетами, содержащими в себе потрясающие известия, невдалеке призывно пересвистывались московские поезда. Словом, это была цивилизация, Вавилон, Невский проспект.     

О больнице и говорить не приходится.  В ней было хирургическое отделение, терапевтическое, заразное, акушерское.  В больнице   была операционная, в  ней сиял автоклав, серебрились краны, столы раскрывали своихитрые лапы,  зубья,  винты.  В больнице  был старший  врач, три ординатора (кроме   меня).   Фельдшера, акушерки, сиделка, аптека  и лаборатория.

Лаборатория, подумать только!  С цейсовским  микроскопом, прекрасным запасом красок.     

Я вздрагивал и холодел, меня давили впечатления.  Немало дней прошло, пока я не привык  к тому, что одноэтажные корпуса больницы в декабрьские сумерки, словно по команде, загорались электрическим светом.     

Он слепил меня. В ваннах бушевала и гремела  вода, и деревянные измызганные термометры ныряли и плавали в них. В детском заразном отделении весь день всплывали стоны, слышался  тонкий  жалостливый  плач,  хриплоебульканье...     

Сиделки бегали, носились...

Тяжкое бремя соскользнуло с моей души. Я больше не нес на себе роковой ответственности за все, что бы ни случилось  на свете. Я не  был виноват в ущемленной грыже и не вздрагивал, когда приезжали сани и привозили женщину с поперечным  положением, меня не касались гнойные плевриты,  требовавшие операции.  Я  почувствовал себя впервые человеком, объем ответственности которого ограничен какими-то рамками.  Роды?  Пожалуйста,  вон -  низенький корпус, вон  -  крайнее окно,  завешенное  белой  марлей.  Там  врач-акушер, симпатичный и толстый, с рыженькими усиками и лысоватый. Это его дело. Сани, поворачивайте к окну с марлей! Осложненный перелом - главный  врач-хирург. Воспаление легких? - В терапевтическое отделение к Павлу Владимировичу.

О, величественная  машина  большой  больницы  на налаженном, точно смазанном ходу! Как новый винт по заранее взятой мерке, и я вошел в аппарат и принял детское отделение. И дифтерит, и скарлатина поглотили меня,  взяли мои дни. Но только дни. Я стал спать по ночам, потому что не слышалось более под моими окнами зловещего ночного стука, который мог поднять меня и увлечь в тьму на опасность и неизбежность. По вечерам я стал читать (про дифтерит и скарлатину, конечно, в первую голову и затем почему-то со странным интересом Фенимора Купера) и оценил вполне и лампу над столом, и седые угольки на подносе самоваре, и стынущий чай, и сон после бессонных полутора лет...     

Так я был счастлив в 17 году зимой, получив перевод в уездный город с глухого вьюжного участка.

опубликовано 10/07/2011 23:52
обновлено 18/11/2013
Художественная литература, Биографии и мемуары

Комментарии

Для того чтобы оставить комментарий, пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.

Скачивайте наши приложения

Приложение Кроха