Авторы: Врайтов О.

Подстанция встречает меня привычным утренним гомоном, суетой, облаками табачного дыма, плывущими с крыльца, руганью и ревом автомобильных моторов. Святое время для персонала - пересменка. С семи до восьми утром и вечером комплектуются новые смены бригад, молчит ненавистный селектор, есть время перекурить и проглотить кусок булочки всухомятку, а, если повезет - выпить горячего кофе.


Двор забит санитарными «Газелями», поодаль скучает «уазик» фельдшерской бригады, посреди двора, распихав всех прочих, горделиво выпятил мигалки «Соболь» реанимации. Фельдшера,  с красными от бессонницы глазами и угрюмыми заспанными лицами, таскают через двор скатанные постельные принадлежности, тяжелые сумки с кислородными ингаляторами, обшарпанные свинцовые укладки схирургией, волоком тащат чехлы с костылями и иммобилизационными шинами, ухитряясь при этом наспех затягиваться сигаретным дымом, пожимать руки вновь прибывшим и ругаться с водителями. 

- Саша? Саша!

- Чё орешь, как потерпевшая? Тут я. Тебя-то где хрен носит?

- Ты на какой машине?

- 683, глаза разуй! Что, нах, повылазило? Вон стоит.

- Тогда помоги, тут вещей столько!

- Да иди гуляй! Вон машина, открыта, куда что ложить - разберешься.

- Саш, ну совесть у тебя есть? Кардиограф хоть возьми!

- Нахрен мне твой кардиограф?! Стукну ещё где - потом не расплачусь. Сама тащи.


Девушка работает у нас недавно - чуть не плачет, а сказать ничего не может. Мне ее становится жалко - форменную куртку ей ещё не выдали, а зелёная ветровка, надетая поверх летней формы, не согреет и чукчу в субтропиках. Она, сгорбившись, стоит посреди двора, зажав под мышкой одеяло с подушкой,ухитрившись при этом нацепить на шею сумку с кардиографом, и ещё пытается ухватить тяжелые шины. Водитель - наглая жирная рожа, тоже работает у нас не так давно - стоит под бетонным козырьком, предусмотрительно укрывшись от дождя, и курит «Приму», пуская вонючий дым в потолок.


Подхожу к нему. Рожа расплывается в улыбке, тянет руку для приветствия. Рукуя демонстративно не замечаю.

- Александр.

- Чего?

- Тебя русским языком твой фельдшер просит помочь.


Рожа открывает рот, явно собираясь выплеснуть на меня что-то по родительской линии - но не успевает. Я сгребаю его за шиворот и, слегка приподняв, отдуши прикладываю его затылком о борт стоящей радом «Газели».

- Ты: ты... нах... чё?!

- Ты, козёл кастрированный, если не понимаешь по-русски, будешь обучаться по-козлиному, - сообщаю я ему. - Это - первое.


Девушка, приоткрыв глазки и рот, ошарашено смотрит на происходящее.

- Фельдшер - это твой непосредственный начальник, после врача, конечно, - продолжаю я. - Его слово для тебя, говнюк, закон, распоряжения его ты выполняешь быстро и без пререканий. Это - второе.


Водитель Александр не возражает, потому как занят отдиранием моих пальцев отсвоего горла и натужно сипит. Бесполезно - если он не в курсе, то ему уже сегодня расскажут, на какой бригаде я проработал пять лет в свое время и какую репутацию имею.

- И третье, -  я отпускаю его горло и как следует врезаю ему под дых. - Оно же - последнее.


Рожа сгибается пополам, глотая ртом воздух. Я наклоняюсь к нему, по-приятельски кладя руку на плечо.


- Ты на выездной бригаде - никто, технический персонал, прослойка между рулем и сиденьем. Твое слово ничего не значит, твоего мнения никто не спрашивает, твои пожелания никого не интересуют. И если вдруг я узнаю, чтоты забыл эти три истины, - взяв его за воротник куртки, я снова прислоняю страдающего Александра к погнутому борту машины,- тогда ты у меня, свинячий выкидыш, пожалеешь, что не остался на своей маршрутке. Даю тебе слово. А теперь - взял шмотки и потащил их в машину. Бегом!


Водитель тяжело дышит, явно пребывая в раздумьях, то ли начинать драку, толи подождать, когда я повернусь спиной. Я не поворачиваюсь, в упор разглядываю его, как будто вижу в первый раз. Наконец он не выдерживает, сгребает стоящую на асфальте хирургию, что-то прошипев стоящей девочке. Она испуганно шарахается от него.


Вздыхаю.

- Иди сюда.


Она опасливо приближается, словно всерьез верит, что я могу внезапнокинуться и покусать.

- Тебя как зовут?

- Алина. - Голосок испуганный и дрожащий. Повезло девочке, нечего сказать.

- Если он попытается отыграться на тебе, Алина, дай мне знать. Ладно? Я начетырнадцатой бригаде работаю.

- Ладно.


Ага. Сразу видно, что первым делом побежит.

- И почему я тебе не верю?


Беру ее за плечи, уводя с мерзкой мороси под защиту козырька. В небольшом проходе стоит лавочка, теоретически предназначенная для желающих перекурить сидя. На самом деле она завалена вещами бригад, с оставленными кое-где промежутками для караулящих эти вещи. Я, отпихнув ящик с мешком Амбу, усаживаю девочку на край лавки.

- Ты - фельдшер, - говорю ей, словно лекцию читаю, - с этим согласна?


Кивает. Уже хорошо.

- Ты не дворник в городском парке. И не официантка в забегаловке. Тебе сейчас предстоит сутки мотаться из конца в конец, бегать по этажам, таскать носилки, переть на себе оборудование - а ещё проделывать те манипуляции,которые вон то чмо, - последние слова говорю громко, поскольку приближается обиженный и горящий жаждой мести Александр за последней порцией вещёй, - вжизни не проделает со своими неполными тремя классами образования. Например - колоть в спавшиеся вены, втыкать зонд в глотку орущего исопротивляющегося двухлетнего пацана, вводить уретральный катетер бомжу и чистить гнойные раны, в которых даже опарыши дохнут. А ещё - сорок пять минут ломать кому-то ребра, пытаясь вытащить его с того света, под аккомпанемент матерящихся в твой адрес родственников. Ты на себе несешь такую ответственность и нагрузку, которую он и вообразить себе не может. При всем при этом ты получаешь зарплату гораздо меньше, чем у него.


Алина испуганно моргает глазами.

- Но он же ругаться будет.

- Главный в бригаде - врач, - жестко говорю я. - Если он язык в жопузасунул - то есть старший врач. Есть заведующий подстанцией. Есть старший фельдшер. Есть главный врач, в конце концов. И если ты думаешь, что некому будет приструнить ублюдка, то глубоко ошибаешься. После врача в бригаде главная ты. А потом уже - водитель. И если ты ему позволишь командоватьсобой сейчас, с самого начала, то потом это уже не остановить. Поняла?


Кивает.

- Ну, беги давай.


Девочка убегает, оглянувшись. Интересная девчонка. Пугливая только какая-то.


Я поднимаюсь на крыльцо, здороваясь с теми, кто там находится.

- Перекуришь, Псих?

- Если легкие одолжишь.


Смеясь, обнимаемся с Серегой, хлопая друг друга по плечам. Мы долго работали вместе на одной бригаде, смена в смену, хохмочки друг друга знаем наизусть. Он - это один из немногих, кого я рад видеть, приходя на смену.

- Как прошлое дежурство?

- А, никак. Всю ночь, как вокзальных проституток - долго, конкретно и практически бесплатно.

- Поспали хоть?

- Полчаса. Потом сорвали на контрольное изнасилование.

- И что там?

- Отёк лёгких.

- Ну-ну. Сняли?

- Сняли. И отвезли.

 

«Контрольное изнасилование» - вызов перед самой утренней пересменкой, когда ты уже собираешься сдавать барахло, перегружать машину и стягивать с себя промокшую и запачканную после ночи форму. Редко кто, схлопотав такой вызов, не ругнется. Зачастую - при больном. Или на больного. Странные, все-таки,существа - люди. Все они сознают, что им нужно спать, вовремя и полноценно питаться, отдыхать после работы. И, тем не менее, нас за людей они, видимо, не считают. Потому что, вызвав бригаду в такую рань, когда сон самый крепкий, когда уже еле ноги переставляются после непрерывной почти суточной суеты, а глаза открываются только по одному, они ещё возмущаются. Ах, какдолго мы едем! Как плохо лечим! За что нам только зарплату платят? Наши сонные физиономии вызывают у них чувство отвращения и праведного негодования. И действительно, как мы можем хотеть спать, когда они-то не спят!


Поднявшись по лестнице на второй этаж, я прислушался. Из учебной комнаты доносился громкий голос старшего врача, монотонно зачитывающей дремлющим медикам суточный рапорт - сколько было перевозок, сколько стенокардий, инфарктов, «острых животов», кто и как словил труп «в присутствии бригады». Очень «нужная» информация с утра. Особенно тем, кто всю ночь не спал.


Из комнаты реанимации доносился дежурный хохот. Интересно, почему они всегда смеются? По идее, смерть они видят чаще всех остальных. Каждый их вызов -это травмы, утопления, поражения электрическим током, ножевые ранения, дырки от пуль и сочащиеся кровью трещины в черепе от удара арматуриной. Вероятно,срабатывает защитный механизм психики. 


- НА ВЫЗОВ БРИГАДЕ СЕМЬ, СЕДЬМОЙ, - оживает селектор.


Я пожимаю руки трем сумрачным людям, идущим мне навстречу. Жму крепко, отдуши. Это - «психи», седьмая психиатрическая бригада. Если уж и говорить об опасности работы на "Скорой помощи", то начинать следует с них. Психбригада у нас всего одна, на весь город, им приходится по шесть - по семь часов проводить в дороге, обслуживая один-единственный вызов, поступивший откуда-нибудь с села Веселого или аула Шхафит. И все эти часы связаны снапряжением и неусыпной бдительностью - иначе легче легкого схлопотать нож вбок или веревку на шею. Почти каждый второй психбольной агрессивен, практически все оказывают сопротивление при госпитализации, не стесняясь использовать все, что под руку попадается. Это у милиции есть табельноеоружие, бронежилеты, дубинки, наручники - и разрешение все это использовать, разумеется. А «психов» есть только вязки - длинные полосы из грубой ткани, которыми связывают руки - а часто и ноги - особенно прыгучим больным. Больные, по сути, не преступники, поэтому силу применять к ним нельзя. Но посмотрел бы я на того, кто поработал бы на бригаде хотя бы сутки, не применяя силу. И все,что под руку попадется.


Открываю дверь в свою бригаду. Врач моя ещё не пришла, отработавшая смена дружно пьет чай и цинично курит в распахнутое окно. Я демонстративно ёжусь.

- Прохладно, ребятки.

- Ничего, сейчас надышишь, - флегматично отвечает доктор Власин, затягиваясь в последний раз и щелчком пальца отправляющий сигарету в долгий полет на станционный газон. Медсестра Аня не разговаривает со мной с тех пор, как я перешел на их бригаду. В принципе, тому есть причины, хотя я бы на ее месте отнесся к критике более терпимо. Особенно, если критика имеет под собойвеские основания. Сдать мне грязную терапевтическую сумку, с полным использованных игл контейнером, пятнами крови на полотенце и осколками ампул на дне - и после этого не ждать моего праведного возмущения?

- Я штаны переодеть могу? - холодно интересуется Аня.

- Можешь, - прищуриваюсь. - На вид ты ещё дееспособна.

- Выйди тогда!

- Пожалуйста, - цежу сквозь зубы. - Есть такое волшебное слово...

- Антон, не выпендривайся, а? - подает голос Власин, закрывая окно. - Дай девочке переодеться.

- Я ее и не держу. Пусть переодевается - я не стесняюсь.

- Я стесняюсь! - краснея, рявкает Аня.

- Вот и чеши в туалет. В женский. Там ты своими прелестями никого неудивишь. Да и в мужском, наверное - тоже.

- Антон!


Мимо меня проносится беловолосый вихрь с пламенеющими щеками, яростнохлопнув дверью.

- Антон, - укоризненно повторяет Власин. - Некрасиво себя ведёшь, ей-Богу!

- Почему? - удивляюсь я, расстегивая сумку. - У нее времени был вагон ималенькая тележка сменить чешую, пока меня не было. А она курила вместо этого, да ещё  в комнате. Что, кстати, запрещёно. Мне теперь сутки предстоит дышать здесь тем, что вы сейчас накоптили. И после этого она меня пытается выставить, даже не извинившись за загаживание воздуха:

- Какая ты, все-таки, зануда, Вертинский, - сплевывает врач. - Как с тобой кто-то ещё может общаться, кроме твоих «психов»?

- Долгая тренировка плюс искреннее желание овладеть навыком.

Власин уходит. Я натягиваю на себя форму, застегиваю наглухо осеннюю куртку, которую предварительно охлопываю по карманам. Воровством, конечно, на этой бригаде не балуются, но пошутить могут. В прошлый раз рукава завязали. До этого - запихали в карманы презервативы, наполненные водой. Но на сей раз безвестные шутники присмирели - карточки и сообщения в поликлинику вне прикосновенности, без хамских надписей, ручка цела, контрацептивов в карманах не наблюдается, бумажки «Дай мне по заднице!», закрывающей вышитую надпись «Скорая помощь», на спине тоже не наклеено. И на том спасибо.


Выхожу в коридор, смешиваясь с шумящей толпой поваливших с окончившейся пятиминутки врачей и фельдшеров. Спускаюсь обратно на первый этаж, обмениваясь приветствиями с вновь прибывшими и уже уходящими. Большие электронные часы над диспетчерской показывают «07:54». Это значит, что уменя есть ещё шесть минут для того, чтобы принять смену, распихать медицинский инвентарь по машине и быть готовым выехать по первому зову селектора хоть к чёрту на кулички.


Бригадную сумку терапии обнаруживаю в ячейке заправочной. Заправочная - это место, где все бригады пополняют недостающие в укладках медикаменты и медицинский инструментарий. Сама она отделена от общего помещения металлической решёткой, за которой смертельно уставшая Яночка - дежурный фельдшер - отбивается от насевших на неё сразу четверых фельдшеров и двухврачей, каждому из которых нужно что-то срочно сдать, получить, пополнить,списать и сдать на стерилизацию. Я машу ей рукой, но она этого не замечает,полностью погруженная в пререкания. Ну что же, не обижусь, ей сейчас несладко. Бегло просматриваю сумку. Все ампулы на месте, жгуты (на этот раз) аккуратно свернуты и засунуты в кармашек, шприцов ровно двенадцать, полотенце чистое, а на нем лежит стопка расходных листов. Более толстая, чем необходимо. Вероятно, Анечка болезненно восприняла мои слова о том, что половину смены мне пришлось оформлять расход медикаментов на сообщении в поликлинику. На верхней расходке размашисто выведено Аниным почерком «Подавись!!!».

Я лишь улыбаюсь. Разгневанный враг - наполовину поверженный враг.


Машина, хвала Всевышнему, уже загружена. Пожимаю руку водителю Валере, заглядываю в салон. Ну, умница, умница! Все на своих местах, шины пристегнуты к шкафчику хомутом, дезрастворы аккуратно упрятаны в ведро для пустых шприцев, даже постель расстелена и закрыта непромокаемой клеенкой.

- Анька помогала? - задаю риторический вопрос.

- Она не мешала, - отвечает водитель.


Смеёмся.


Распечатываю пачку «Винстона», сдираю фольгу и достаю первую сигарету.


- Как думаешь, загоняют? - интересуется Валера.


- Пусть попробуют, - задиристо отвечаю я, прикуривая. - Мы и не таких обламывали!


- НА ВЫЗОВ БРИГАДАМ! - просыпается диспетчер направления. - ТРИ, ЧЕТЫРЕ,ПЯТЬ, ШЕСТЬ, БРИГАДЕ ДЕСЯТЬ, БРИГАДЕ ОДИННАДЦАТЬ, ТРИНАДЦАТОЙ,ЧЕТЫРНАДЦАТОЙ, ШЕСТНАДЦАТОЙ, ВОСЕМНАДЦАТОЙ!


- Посчитали, мать их ети! - горестно восклицает Валера. - Не успело утро начаться. А у меня реванш пропадает.


Я проследил направление его взгляда в закуток, где обычно стоит «Газель» седьмой бригады. Там для водителей оборудован стол, где они сутки напролет режутся в подкидного дурака и «шестьдесят шесть». Четверо игроков, как раз сейчас, исказившись лицом, бросают карты на стол, направляясь к машинам.


Понимаю. В прошлый раз Валерка жаловался, что просадил за вечер тридцать пять сигарет. Для него, как для отчаянно курящего, это действительно большая потеря.


Отшвыриваю сигарету, направляясь опять в заправочную, за сумкой.

- Здравствуй, Антоша, - устало произносит Яночка, заполняя бесконечные бумажки.

- Здравствуй, моя хорошая. Заколебали?

- Смена есть смена, - пожимает плечами девушка, не переставая строчить в журнале. - Все одно и то же изо дня в день. Вас уже позвали?

- Угу.


У окошка диспетчерской уже сгрудились врачи объявленных бригад. Каждый получает карту вызова, внимательно рассматривает ее и тут же комментирует.Заслушиваюсь иногда, честное слово!


- опять эта старая лошадь вызвала. Господи, да когда она уже сдохнет?!.

- ну какое «сердце болит» может быть в девятнадцать лет! Совсем охренели!..

- «Лежит мужчина». Ну и нехай лежит, хиба ж нас трепать, як скаженных? Отподивись! Та вин же ж пьяный, поди, як зараза, а тая тварь лютая звоныть! Сама бы там и зробыла чего - тряхнула бы або спытала, як вин собе чуе!..

- за шоколадками поедем. Снова Бойченко вызывает. Не спится же с утрагадине!..

- температура, десять лет. Вот мамаши пошли, мать их! Не знают, что при температуре делать! Чему их только учили?..


Да, непосвященному человеку в самый раз лопнуть от злости, слушая такое. Это говорят врачи, «люди в белых халатах», дававшие клятву Гиппократа! Да как у них языки поворачиваются такое произносить! Ну, "скорая помощь"!..

А вот посадить бы такого недовольного на выездную бригаду, и прокатить бы его повсе вот этим вызовам - посмотрел бы я тогда на него, следующим утром. Он бы в корне пересмотрел бы свои взгляды на отношение к вызовам, когда, например,он узнал бы, что «старая лошадь» Клуценко вызывает бригаду ежедневно, утром и вечером, чтобы ей перемеряли давление и сказали, одну ли таблетку сиднофарма принимать или хватит половины. Что сердце «болит» у молодой истерички, решившей таким образом продемонстрировать своему столь же юному и не в меру ревнивому мужу, как ей становится плохо от его постоянных претензий. Что лежащий мужчина в восьми из десяти случаев оказывается вдоску пьяным бомжом, который обложит врача и фельдшера (а у нас подавляющеебольшинство персонала - женского пола) в четыре этажа такими словами, закоторые удавить не стыдно. Что бабушка Бойченко вызывает к своему хронику-мужу на ежедневную инъекцию коктейля «баралгин-магнезия-эуфиллин»,которую должна, в идеале, осуществлять участковая медсестра. Только никто не интересуется подробностями. Зачем они простым смертным?


Вот, однако, врач детской бригады взяла карту, бегло скользнула по ней взглядом и подтолкнула стоящего рядом фельдшера:

- Три года, судороги. Побежали.


Действительно, обоснованный повод к вызову. Судороги - это явление серьезное. Но не температура 38,7 `С, которую молодая мамаша просто не знает, чем сбивать.


Беру карточку нашей бригады. Семь лет, девочка, повод - «упала с кровати». Не знаешь даже, смеяться или пугаться. В прошлый раз было «плохо в туалете». Иногда диспетчера по части формулировки поводов переплевывают известного хохмача Колю Фоменко.

- Антон, взял?


По коридору неторопливо шествует Офелия Михайловна, врач моей бригады. Мы с ней друг друга терпеть не можем, но по умолчанию соблюдаем до зубов вооруженный нейтралитет при совместной работе. Худой мир лучше доброй ссоры.А ссоры у нас были весьма добрыми.

- Да.


Офелия пробегает глазами содержимое карты. И, естественно, «открывает» рот.

- Оля! А что, детскую на этот вызов никак послать нельзя?

- Они на судороги поехали! - злобно отзывается Оля, отделенная отразгневанного врача решеткой окна диспетчерской. - Может, вернуть?

- Что, обе бригады поехали?

- Офелия Михайловна, отвяжитесь! - кричит Оля. Война Офелии с диспетчерскойдлится уже не первый год. - Все вопросы к старшему врачу! Дали вам вызов - езжайте!

- Сама езжай, шалашовка драная! - бушует Офелия. - Тебя бы, кикимору, по таким вызовам погонять, да в гору по гололеду!


Я поворачиваюсь спиной к разразившейся буре и иду в машину. К подобным сценам я уже привык. Михайловна практически каждую карту вызова, полученную из рук диспетчера направления, подвергает такой цензуре, что и главный редактор Газеты покраснеет. Сейчас на шум прибежит старший врач, и сцена скандала растянется, как минимум, минут на десять.


Машина уже рычит, выбрасывая белые облачка выхлопных газов. Залезаю в салон, зябко ёжась. В машине гораздо холоднее, чем на улице.

- Бузит? - интересуется Валера.


Киваю.

- Печку не забудь.

- Да достал ты своей печкой. Включу, как машина согреется.

- Ну-ну.


Ждем, от скуки наблюдая за медленно ползущей вверх стрелкой индикатора температуры.

- Ну скоро она там? - не выдерживает водитель. - Там больной окочурится,пока она лясы точить будет.


Словно услышав его, на крыльце возникает Офелия Михайловна, договаривая что-то в закрывающуюся дверь, что-то явно нелестное и малоцензурное.  

Смотрю на часы - задержка выезда уже восемь минут. Это - один из аспектов, почему я не люблю работать с Офелией. Согласен - три четверти наших вызовов малообоснованны, зачастую - необоснованны вообще - но задерживать выезд нельзя. С диспетчеров что спрашивать? Они же больного не видят. И принимать,согласно действующему законодательству, обязаны все вызова, даже зная, что вызывает очередная Клуценко. Орать нужно на больных, вызывающих «скорую» - и то, после приезда на место в максимально короткое время.

- Проститутка! - рычит Офелия, звучно бахая дверью машины. Это она явнопродолжает незаконченный разговор со старшим врачом. - Вонючка траханная! Дрань подзаборная! Поехали, чего стоишь!?

Валера даже не огрызается - знает, что бесполезно и чревато. Если этот персонаж Шекспира вошел в раж, цепляться с ним эквивалентно попытке поиграть в салочки с укушенным за известное место быком. Машина трогается с места.


Бросаю сквозь стекла задних дверей взгляд на ставшее почти родным трехэтажное здание подстанции. Когда я теперь его увижу?

опубликовано 24/06/2011 10:04
обновлено 23/03/2017
Художественная литература

Комментарии

Для того чтобы оставить комментарий, пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.

Скачивайте наши приложения