Авторы: Врайтов О.

За время моего отсутствия Офелия успела придать голове больной возвышенно еположение, подложив под затылок две маленькие подушки, и аккуратно вытирала истекающую изо рта слюну стерильной салфеткой. Дыхание больной стало ещё хуже, добавились редкие единичные хлюпающие вздохи. Я торопливо извлек КИ-3из сумки.

- Воздуховод готовь, - вполголоса произнесла Офелия, сворачивая тонометр. -Клофелина один с физраствором в вену, дицинона два. Рвота была?


Родственники мрачно уставились на нас.

- Была, - наконец мрачно отвечает отец семейства. - Дважды ее рвало, пока вы где-то...

- Добавь два церукала, - перебивает его врач.

- Понял.


Пока Офелия вставляет воздуховод, присоединяю Амбу к ингалятору, протираю маску проспиртованной ватой и аккуратно закрываю ей рот больной, уже украшенный манжетой воздуховода. Врач кивает на сумку, сама начинает вспомогательную вентиляцию легких.
Просить тарелку для использованных ампул нет смысла и желания, я бросаю их в развернутый пакет. Достаю свернутый жгут и начинаю осматривать руку больной.

Локтевые вены настолько выпирают, что просто просят проколоть их. Затягиваю жгут, снимаю колпачок со шприца.


Вена лопнула под острием иглы, как спелая вишня, брызнув кровью на цилиндр шприца и на простыню. Старший Папа-Большой-Нос многозначительно хмыкнул.

Разумеется, после этого я в его глазах упал ниже уровня городской канализации. Инъекции мы должны проводить в абсолютно стерильном исполнении,желательно безболезненно и не прокалывая кожу, чтобы сам процесс введения лекарственных препаратов приносил удовольствие. И плевать,что у больной зашкаливает АД, а вены уже хрупкие в силу многолетия.


Медленно, легкими толчками поршня, ввожу клофелин. Такое высокое давление нельзя резко снижать.

- Что вы ей вкалываете? - резко спрашивает младший.

- Что-то смущает?

- Потому что ваша «скорая» вечно что-то не то людям втыкает. Как вас только ещё не сажают за это?!

- Ты медик? - отвечаю я, следя за иглой.

- Какое твое...

- Не медик. Скажи мне, друг, а кем ты работаешь?

- Не твое дело, - огрызается паренёк.

- Я спросил что-то оскорбительное?

- Ты много разговариваешь, как я посмотрю!

- Работа такая, - я бросаю в пакет опустевший шприц и быстро присоединяю к введенной в вену игле другой. Из канюли успевает вытечь темно-бордовая капля. - И все-таки?

- Он маляр, - угрожающе произносит старший. - Дома людям красит, в отличие от таких, как...

- ... как я, - ласково заканчиваю фразу, начиная вводить дицинон. - Представь, на секунду, братец, такую вот картину - вызываю я тебя, со всеми твоими малярными причиндалами, к себе домой, куда-нибудь в село Сосновку, часа в три ночи, примерно в такую же погоду, для того, чтобы ты мне потолок на кухне побелил. Бесплатно, разумеется. А пока ты, преодолевая зевоту, будешь корячиться с моим потолком, я тебя буду развлекать разговорами, какие твари работают в вашей организации, с тем подтекстом, что ты являешься такой же тварью. Ты как на это отреагируешь?


Стул папаши с грохотом отлетает назад.

- Слышишь, ты, чмошник!

- Зацепило, правда?

- Вы врач? - зло спрашивает старший Офелию.

- Врач, - не спорит та. Она просто на удивление спокойна.

- Тогда объясните своему подчиненному, чтобы варежку захлопывал, когда домой к людям приходит!


- А вы перестаньте его оскорблять, - ровно отвечает Михайловна, не переставая сдавливать резиновые бока мешка Амбу. - И меня с ним - тоже. Мы к вам в гости не напрашивались, сами нас вызвали. А теперь сидите и издеваетесь над нами, зная, что мы вам ответить не можем. Может, вы так совсеми своими гостями разговариваете, но, все же, надо иметь чувство меры. В моём присутствии уже прозвучало три оскорбительных слова в адрес моегофельдшера. «Пацан», «щенок» и «чмошник», если ничего не путаю. Вы, как мужчина, смогли бы стерпеть такие оскорбления в лицо, брошенные просто так,человеком, который вас впервые видит и даже не знает? В благодарность за то,что вы сейчас сидите и оказываете помощь его матери?


Молчание. И правда, соглашаться  нами дядьке жутко не хочется, а возразить нечего. Я, если бы руки не были заняты, расцеловал бы Офелию за эту короткую речь.


Закончив с инъекциями, начинаем заниматься инфузионной терапией. Я обматываю бинтом стеклянный флакон физраствора, верчу головой в поисках вешалки - после чего решительно снимаю с гвоздя украшенный усами и обсиженный мухами портрет какого-то древнего горца в папахе, и вешаю флакон туда. Натрия хлорид, обогащенный ноотропилом, весело заструился по пластиковому шлангу, насыщая бегущую в вене кровь.


На мои действия оба сочувствующих реагируют только невнятным бурчанием. Понятное дело, я своим действом оскорбил память предка:

- Больная нуждается в госпитализации, - говорит Офелия.

- Сейчас?

- Чем скорее, тем лучше.

- Ищите плотное одеяло, - добавляю я. - Которое сможет её выдержать, когда понесем наверх.

- А у вас что, носилок нет? - подозрительно сощуривается старший.

- Есть. Я хотел бы посмотреть, как вы с ними здесь и на лестнице развернетесь, да времени на это нет.


Эту переноску больной я буду, наверное, вспоминать всю оставшуюся жизнь.

Бабушка не отличалась массивностью, но, все же, была тяжелее терапевтической укладки. Я взялся за края одеяла в ногах, скрутив их в узлы, родственники схватились с противоположной стороны. Офелия шла рядом, держа флакон сфизраствором. Хвала небесам, хоть дыхание у старушки слегка выровнялось, хотя в нем ещё проскакивали зловещие паузы.


Кряхтя, мы вынесли женщину во двор дома. Дыхание мерзло на лету, вылетая густым паром изо рта. Небо над головой посветлело, хоть это хорошо, что можно обойтись без фонарика.

- Ррррррр! - поприветствовала наш уход овчарка.

- Ч-чёрт!

- РррррРРР-ВАФ!


Я шарахнулся от лязгнувших рядом челюстей, одновременно пиная псину в бок. Не попал, но пес отпрыгнул в сторону, злобно щеря клыки.

- Уберите вашу шавку! - орёт Офелия.

- Каро, назад!


Какое там! - Каро, прижав уши, снова кинулся в атаку, на этот раз цепко ухватил край врачебного халата.

- Пошел вон, тварь!


«Тварь», шарахнувшись от  взмаха «терапией», с треском отрывает лоскут материи и утраивает расстояние между нами.


Я тяжело дышу, удерживая в дрожащих руках выскальзывающее одеяло. И стараюсь преодолеть жутчайшее желание бросить его к чертовой матери, схватить эту псину за загривок и перерезать ей глотку. А потом то же самое проделать с её хозяевами. Потому как оба смотрят на дыру в халате Офелии с почти нескрываемой насмешкой. Будет что рассказать родным и близким сегодня.

- Трудно было собаку привязать? - вибрирующим от ярости голосом спрашивает Михайловна. – Трудно, вашу мать?

- Мать здесь не при чем, - спокойно отвечает старший. - Вы ему не нравитесь.

- А я не червонец, чтобы всем нравиться! Мне какое дело до того, нравлюсь я или нет вашей шавке?!

- Я очень извиняюсь, - говорит отец тоном, в котором явно слышится «А не пошли бы вы в задницу?».


Офелия с ненавистью сплевывает в сторону припавшей к земле собаки, так и не выпустившей из пасти кусок ткани.

- Понесли.


Ступеньки ворочаются под ногами, норовя выскользнуть из-под подошв. В такую гору тяжело затащить даже мешок с картошкой - а тащим мы далеко не мешок. Эту ношу надо нести бережно, избегая толчков и рывков, сильно не раскачиватьи не опускать. Может, молодые белозубые шварценеггеры из сериалов про американскую службу спасения и способны на это, после тяжелого дня и практически бессонной ночи, но я к ним не отношусь. И Михайловна - тоже. Каждый шаг наверх отдается острой болью в мышцах спины и рук, одеяло норовит выскользнуть и натирает скрученным узлом кожу на ладонях. Несмотря на утреннюю холодину, по лбу и вискам сбегают ручейки пота.


Когда мы выволокли больную на дорогу, то дышали немногим лучше ее. Боль в позвоночнике, неловко изогнутом весь этот подъем, грызла меня стальными зубами. Машина уже ждала нас, а обиженный Гена возился с носилками. Вложив в это остаток сил, поднимаем больную повыше и кладем на простыню. Водитель, поднатужившись, закатывает носилки на лафет в машине и громко хлопает дверями. Я со стоном распрямляюсь.

- Кто поедет с нами?


Оба родственника синхронно переглядываются и вонзают в меня такие взгляды, словно я сказал что-то неприличное.

- Мы вам что, необходимы?

- Вы мне сто лет не нужны. А вот ей... Она ведь ваша мать, я не ошибаюсь?


Поворачиваюсь и лезу в машину. Понятное дело, неохота ребятам тащиться в такую рань в больницу и там убивать лучшую часть дня. Но и отказаться ехать - это все одно, что расписаться под своим безразличием к судьбе больной. В принципе, ситуация мне стала ясна ещё в самом начале нашего знакомства. Увы, она скорее рутинна, нежели из ряда вон выходящая. Старая женщина, хронически больная, требующая за собой длительного и тяжелого ухода. Рискну предположить, что данный инсульт - не первый в ее несчастной жизни. А после данного родные, вероятно, понадеялись, что больная умрет сразу, избавив себя и их от мучений. Не умерла. Выждав время, сын все-таки решил вызвать бригаду, дабы не загреметь в ИВС[21] за намеренное оставление человека в беспомощном и угрожающем жизни состоянии. И теперь, стараясь заранее соорудить себе алиби, выпендривается перед нами, неумело изображая убитого горем сына. Подобные сцены и Михайловна, и я, видели не один десяток раз, поэтому мы молча ждем в машине, пока отец с сыном договорятся.


Какие вы, все-таки, отвратительные существа, люди. Иногда, вот так вот, затягивая жгут на плюющейся кровью руке с порезанными венами какого-нибудь пьяного или обдолбленного урода, решившего покончить с собой, не найдя средств на очередную дозу, думаешь порой: «А стоит ли?».

Действительно, стоит ли спасать того, кто, выздоровев, вполне сможет прирезать одним темным вечером твоего же ребенка, возвращающегося домой со школы, ради того, чтобы вытащить мелочь из его карманов? Не нам судить об этом, увы, человеческаяжизнь, даже самая паршивая из всех, все равно в глазах социума являет собой высшую ценность. Хотя тот же социум ещё вчера радостно плевал вслед носителю этой жизни.
Машина трогается с места. Я машинально хватаю больную за руку, чтобы она не улетела в проем. Ее сын ехать не пожелал, отправил внука, и он, угрюмо хмурясь, смотрит в окно на посветлевшее над горами небо.


Михайловна вставляет в уши дужки фонендоскопа. Удивительно, как она может что-то слышать в таком шуме, грохоте и лязге? Хотя, поговаривают, работая кардиологом на бригаде, она вот так вот выслушивала инфаркты, без снятия ЭКГ.


Ингалятор тихо шипит, наполняя кислородом раздувшийся мешок.

- Как она?

- Нормально, - бурчит Офелия. - За зрачками следи.


Слежу, куда деваться, нагибаюсь над больной. Зрачки в норме, правый равен левому. На очередном ухабе меня больно бьет по голове флакон с физраствором. Отсаживаюсь, потирая ушибленное место.


Дорога из Козловки в «тройку» не заняла много времени, благо время было раннее и трассы, обычно забитые в три ряда в каждую сторону, пустовали. На повороте к стационару в окно ударил солнечный луч. Надо же, тучи разошлись!


Вот и двор больницы. Я выпрыгиваю на улицу, безуспешно дергаю запертую дверь приемного отделения. Звоню. Дребезжащая трель прокатывается по пустынному коридору и замирает где-то вдали. Приёмное, блин! Я понимаю, конечно, что в силу событий на Северном Кавказе, захвата больниц и телецентров уродами в масках и прочих ужасах войны нужно соблюдать пропускной режим, но не так же!

«В больницах и амбулаторно-поликлинических учреждениях города усилены меры безопасности!» - торжественно вешает нам ведущий новостей по телевизору.

И послушно кивающие обыватели доверчиво радуются. Им, вероятно, мерещится рота ОМОНа, замершая за укреплениями блокпоста, увешанная РГД-шками и металлодетекторами, рассматривающая всех, входящим в приёмное, сквозь прорезь прицела АКС или оптический окуляр СВД. Все, враг не пройдет, но пасаран. А на деле мерами безопасности здесь заведуют расслабленные ребята в небрежно застегнутом камуфляже, целые дни проводящие перед телевизором в ординаторской, заигрывающие с медсестрами и хлещёщими пиво до ползучего состояния после полуночи. Они далеки от мысли, что им придется своими силами отражать нападение какого-нибудь бандформирования в пять утра. И тем более далеки от мысли, что их работа совмещает в себе функции швейцара.


В интимной полутьме коридора, наконец, возникла пошатывающаяся фигура, нетвердо бредущая на мой зов. Знакомый охранник, утром мы с ним не поладили, помнится. Ныне парень, с огорчения, надо понимать, стал пьянее сапожника. Подойдя к двери, он около пяти минут возится с замком. Полюбовавшись на его потуги, я возвращаюсь к машине и открываю задние двери, тревожа скучающего внука.


- Помоги, дружище.


«Дружище» смеривает меня презрительным взглядом, после чего неохотно выпрыгивает на улицу. Совокупными усилиями мы выкатываем носилки с лафета и толкаем их в приёмное. Охранник, мутно моргая глазами, следит за нами, не пытаясь ни помочь, ни препятствовать.
Минут десять ушло на то, чтобы разыскать врача.

Офелия за все это время успела заполнить сопроводительный лист и карту вызова, и теперь сидела, раздраженно барабаня пальцами по стеклу, закрывающему стол. Давнишняя доктор, в слегка поблекшем макияже, зевая, вошла в кабинет, и сразу полезла в стол за бланком истории болезни.

- Что с бабушкой?


Я вышел в коридор, аккуратно закрыв за собой дверь. Дальше Михайловна справится без меня.

Коридор потихоньку стал наполняться народом - человек семь больных бродили по приемному, пряча сигареты в ладонях, мечтая выйти на улицу и подышать никотином.


Напряжение вызова отпустило, и теперь мне безумно хотелось спать. Просто закрыть глаза и рухнуть. Широко зевнув, так, что хрустнули подчелюстные связки, направляюсь на улицу.  

Может, удастся в машине покемарить.

- Э, подожди!


Жду, устало смотря на горбоносого паренька.

- Ну, чего с ней? Она ходить будет?


Так и хочется ответить, что, да, конечно, ещё как будет. Под себя. Но сдерживаюсь, потому что на шутки и ругань сил уже просто не осталось.

- Не знаю. Ее направят в неврологическое отделение, там с врачом и поговори.

- А что же это вы - «скорая помощь», и ничего не знаете, а? - издевательски говорит парень. Громко говорит, явно на публику.

- Чем ты недоволен, родной?


Народ в приемном навостряет уши. Как же, скандал, разве можно такое пропустить?

- Вы вообще что-нибудь на своей «скорой» там знаете? Вас учили там чему-нибудь?

- Учили. Давление мерить и температуру.

- Оно и видно! Вы по ночам как, нормально спите? Совесть не мучает?


Я качаю головой.

- Совесть я, братец, в третьем классе на жвачку поменял. Ещё вопросы?

- Смотри, издевается ещё! - доносится со стороны.

Публика, судя по всему, солидарна не со мной. И почему я не удивлён?

- Я бы вас всех, врачей хреновых, за такое лечение с работы вышвыривал! - продолжает митинговать паренёк, радостно выплескивая на меня свое бессонное утро, тряскую дорогу, уличный холод и раздражение от возни с осточертевшей бабулей. - Жалко, закона на вас такого нет!

- Совсем оскотинели, - поддерживает парня какой-то заросший седой жесткой щетиной дед, мусолящий в практически беззубом рту «Приму». - Ещё зарплату прибавить просят.

- Отец, а ты проживи на мою, а? - начиная злиться, предлагаю я. - И поработай так, как я работаю.

- Ты мне только слезу не выдавливай! Как вы работаете, все знают. С наших пенсий вам, захребетникам, премии дают, из нас последнюю кровь пьют, а вы как людей гробили.


Вот она, истинная людская благодарность! Я даже не сомневаюсь, что этот дедуля, до попадания в это заведение, отвозившей его бригаде пел совсем другую песню.

- Слышишь, ты, если тебе зарплата такая плохая, и работа такая плохая, ты чего работаешь вообще? - осмелев от общественной поддержки окончательно ,парень пихает меня в грудь.


Не надо было этого делать!


Двадцать три часа смены для меня слились в один, вобрав в себя всю усталость, всю злость, всю боль и обиду, всю горечь, которой были пропитаны эти сутки. Я даже не заметил, как моя ладонь сжалась в кулак, плечо описало короткий полукруг в воздухе, а костяшки пальцев с хрустом влетели в подбородок парня. Громко клацнули зубы. Больные дружно охнули, а парень, нелепо взмахнув руками и дернув головой, отлетел назад, звучно приложившись поясницей о стоящую возле стены каталку.

- Ааауф!! Ты шшто, сука?!


На этот раз я двинул ему в нос, затем, схватив за курчавые волосы, швырнул его через колено на пол. Паренёк звучно шлепнулся на текстурированую под мрамор плитку, заелозил ладонями, оставляя кровавые отпечатки пальцев. Я, коротко размахнувшись, как следует заехал ему ногой по животу, не давая ему подняться.

- Эй, ты чего творишь, доктор? - заголосил дед.

- Пасть закрой!! - рявкнул я ему. Дед торопливо отступил.


Нагибаюсь, сгребаю за шиворот пускающего кровь разбитыми губами и носом паренька, придавливаю его к стене, локтем прижимаю глотку.

- Чего я работаю вообще? Чего работаю? Работаю чего, мать твоя шлюха?! Да как у тебя, мудачина, язык повернулся такие вопросы задавать?!

- Хррр! - пытается спорить паренёк, судорожно цепляясь грязными пальцами за мое предплечье.

- А если бы я не работал? А? Если бы взял да и сказал вчера утром - мать, мол, ее так, такой работы, кроме геморроя, больше ничего не наживешь? И мой доктор бы сказала то же самое, и весь персонал нашей подстанции? Кому бы ты тогда, сучонок, звонил в пять утра, кто бы твою бабку, которую ты со своим папашей едва в гроб не вогнали, капал бы, кто дышал бы за нее, кто ее пер бы на себе в гору? А?!


Внезапно сильные руки хватают меня за плечи и рывком оттаскивают назад.

- Остынь-ка, парень.


Пытаюсь вырваться - не получается. Держит меня плечистый мужик в больничном халате.

- Тихо, не рвись, или скручу.


Любящий внук у стены оседает комом на пол, обеими руками держась за горло. К стоящим больным присоединились две медсестры, круглыми глазами смотрящие на лужи крови на полу.

- Чего вылупились?! - ору я. Господи, да у меня истерика! - Чего зенки вылупили, больные траханные? Если "скорая помощь" такая дерьмовая у нас - хрена вызываете?! Дохните сами, в своих норах, подальше от нас, уродов таких! Что ты там мне про мою зарплату говорил, козёл старый?! Ты её видел,эту зарплату? Ты на нее жил?! Чего молчишь? Ты хоть раз роды принимал?! Хоть раз бомжей туберкулезных и обосранных на себе таскал? На твоих руках хоть кто-то умирал, ты хоть кого-то с того света вытаскивал, что ты меня моей зарплатой попрекаешь, ты, мразь плешивая?!!


Держащий меня мужик зажимает мне лапищей рот, оттаскивает назад.

- Тихо-тихо-тихо, все, дружок, не шуми! И так уже наговорил много.

- Что здесь происходит? - выбегает врач приемного. - Что..? Вы что здесь вытворяете?!


Офелия молча отпихивает ее, прибираясь ко мне сквозь густеющую толпу больных, появляющихся в дверях.

- Что тут случилось?

- Этот парень спровоцировал вашего фельдшера, - спокойно и внятно говорит держащий меня здоровяк. - Начал оскорблять, толкнул - за что и схлопотал. Если надо, могу все подтвердить документально, я тут был с самого начала.

- Антон?

- Что - Антон? Вы ещё его защищать начните, Офелия Михайловна!

- Соблюдай субординацию, сопляк! - мгновенно взъярилась врач. - Ты мне ещё выговаривать будешь! Пошли в машину, на станции поговорим!


Уходим. Поворачиваюсь к здоровяку.

- Спасибо.

- Будь здоров, дружок, - подмигивает тот. - Помни, если что - я в триста шестнадцатой лежу, все видел, подпишусь, где надо. Сам в молодости фельдшером на бригаде отбарабанил будь здоров, знаю, каково оно.

опубликовано 26/06/2011 22:15
обновлено 23/03/2017
Художественная литература

Комментарии

Для того чтобы оставить комментарий, пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.

Скачивайте наши приложения