Авторы: Булгаков М. А.

Ночь. Близ рассвета. Лампа горит очень ясно, потому что городок спит и току электрического много. Все молчит, а тело Полякова в часовне. Ночь.     
На столе перед воспаленными от чтения глазами лежат вскрытый конверт и листок. На нем написано:

"Милый товарищ!     
Я не буду Вас дожидаться. Я раздумал лечиться. Это безнадежно.  И мучиться  я тоже  больше не  хочу. Я  достаточно  попробовал. Других предостерегаю. Будьте осторожны с белыми,  растворимыми  в 25  частях воды кристаллами. Я слишком им доверился, и они меня погубили. Мой дневник вам дарю.  Вы всегда казались мне человеком пытливым и любителем человеческих документов. Если интересует вас, прочтите историю моей болезни.     
Прощайте. Ваш С. Поляков"


Приписка крупными буквами:


"В смерти моей прошу никого не винить.     
Лекарь Сергей Поляков.     
13 февраля 1918 года".

Рядом с письмом самоубийцы  тетрадь типа  общих  тетрадей  в  черной клеенке. Первая  половина  страниц из нее  вырвана. В  оставшейся половине краткие записи, вначале карандашом или чернилами, четким мелким  почерком, в конце тетради карандашом химическим  и карандашом толстым красным, почерком небрежным, почерком прыгающим и со многими сокращенными словами.

     x x x

"... 7 год?, 20-го января.     ... и очень  рад. И слава богу: чем глупее, тем лучше. Видеть людей не могу, а здесь я никаких людей не увижу, кроме больных и крестьян. Но они ведь ничем не тронут моей раны? Других, впрочем, не хуже моего рассадили по земским участкам. Весь мой выпуск, не подлежащий призыву на войну (ратники ополчения 2-го разряда выпуска 1916 г.), разместили в земствах. Впрочем, это неинтересно никому. Из приятелей узнал только об Иванове и Бомгарде. Иванов выбрал Архангельскую губернию  (дело  вкуса),  а  Бомгард, как говорила фельдшерица, сидит на глухом участке вроде моего за  три уезда от меня в Горелове. Хотел ему написать, но раздумал. Не желаю видеть и слышать людей.     

21 января.    

Вьюга. Ничего.     

25 января.    

Какой ясный закат. Мигренин - соединение антипирина coffeina аc citric.    

В порошках по 1,0... разве можно по 1,0?.. Можно.     

3 февраля.    

Сегодня получил газеты за прошлую  неделю. Читать не стал, но потянуло все-таки посмотреть отдел театров. "Аида" шла на прошлой неделе. Значит, она выходила на возвышение и пела: "Мой милый друг, приди ко мне..."    

У нее голос необыкновенный, и как странно, что голос ясный, громадный дан темной душонке...     (здесь перерыв, вырваны две или три страницы.)     ...  конечно,  недостойно, доктор  Поляков. Да и гимназически - глупо с площадной бранью обрушиваться на женщину за то, что она ушла! Не хочет жить - ушла. И конец.    

Как все просто, в сущности.  Оперная певица сошлась с молодым врачом, пожила год и ушла.    

Убить ее? Убить? Ах, как все глупо, пусто. Безнадежно!  Не хочу думать. Не хочу...     

11 февраля.    

Все вьюги, да вьюги... заносит меня!  Целыми вечерами я один, один. Зажигаю лампу и сижу. Днем-то я еще вижу людей. Но работаю механически. С работой я свыкся.  Она не так страшна, как я думал раньше. Впрочем, много помог мне госпиталь на войне. Все-таки не вовсе неграмотным я преехал сюда.    

Сегодня в первый раз делал операцию поворота.    

Итак, три человека погребены  здесь под снегом: я, Анна Кирилловна - фельдшерица-акушерка  и  фельдшер. Фельдшер женат.  Они  (фельдш. персонал) живут во флигеле. А я один.     

15 февраля.    

Вчера ночью интересная вещь произошла. Я собирался ложиться спать, как вдруг у меня сделались боли в области желудка. Но какие! Холодный пот выступил у меня на лбу.    

Все-таки медицина - сомнительная наука, должен заметить.    

Отчего у человека, у которого нет абсолютно никакого заболевания желудка или кишечника (аппенд., напр.), у которого прекрасная печень и почки, у которого кишечник функционирует совершенно нормально, могут ночью сделаться такие боли, что он станет кататься по постели?    

Со стоном добрался  до кухни, где ночует кухарка с мужем своим, Власом. Власа отправил к Анне  Кирилловне. Та ночью пришла ко мне и вынуждена была впрыснуть мне морфий.  Говорит, что я был совершенно зеленый.  Отчего? Фельдшер наш мне не нравится. Нелюдим, а Анна Кирилловна очень милый и развитой человек. Удивляюсь, как не старая женщина может жить в полном одиночестве в этом снежном гробу. Муж ее в германском плену.    

Не могу не воздать хвалу тому, кто первый извлек из маковых головок морфий. Истинный благодетель человечества. Боли прекратились через семь минут после укола. Интересно: боли шли полной волной, не давая никаких пауз, так что я положительно задыхался, словно раскаленный лом воткнули в живот и вращали. Минуты через четыре после укола я стал различать  волнообразность боли.    

Было бы очень хорошо, если б врач имел возможность на себе проверить многие лекарства. Совсем иное у него было бы  понимание их действия. После укола впервые за последние месяцы спал глубоко и хорошо, - без мыслей о ней, обманувшей меня.     

16 февраля.    

Сегодня Анна Кирилловна на приеме осведомилась о том, как я  себя чувствую, и сказала, что впервые за все время видит меня нехмурым.    

- Разве я хмурый?    

- Очень,  - убежденно ответила она и добавила, что она поражается тем, что я всегда молчу.    

- Такой уж я человек.    

Но это ложь.  Я был очень жизнерадостным человеком до моей семейной драмы.    

Сумерки наступают  рано. Я один в квартире. Вечером пришла боль, но несильная,  как тень вчерашней боли, где-то за грудною костью. Опасаясь возврата вчерашнего припадка, я сам себе впрыснул в бедро один сантиграмм.    

Боль прекратилась мгновенно почти. Хорошо, что Анна Кирилловна оставила пузырек.     

18-го.    

Четыре укола не страшны.     

25-го февраля.    

Чудак эта Анна Кирилловна! Точно я не врач. 1а(1>2) шприца ч  0,015morph? Да.     

1-го марта.    

Доктор Поляков, будьте осторожны!    

Вздор.     

x x x   

Сумерки.    

Но вот уже полмесяца, как я ни разу не возвращался мыслью  к обманувшей меня женщине. Мотив из партии ее Амнерис покинул меня. Я очень горжусь этим. Я - мужчина.     

x x x     

Анна К. стала моей тайной  женой.  Иначе  быть  не могло  никак.  Мы заключены на необитаемый остров.     

x x x     

Снег изменился, стал как будто серее. Лютых морозов уже нет, но метели по временам возобновляются...     

x x x     

Первая  минута:  ощущение прикосновения  к  шее. Это прикосновение становится теплым и расширяется. Во вторую минуту внезапно проходит холодная волна под ложечкой, а вслед за этим начинается необыкновенное прояснение мыслей и взрыв  работоспособности.  Абсолютно все неприятные ощущения прекращаются. Это высшая точка проявления духовной силы человека. И если б я не был испорчен медицинским образованием, я бы сказал, что нормально человек может работать только после укола морфием. В самом деле: куда к чёрту годится человек, если малейшая невралгийка  может выбить его совершенно из седла!     

x x x     

Анна  К. боится. Успокоил  ее, сказав, что я с  детства отличался громаднейшей силой воли.     

2 марта.    

Слухи о чем-то грандиозном. Будто бы свергли Николая!!!    

Я ложусь спать очень рано. Часов в девять. И сплю сладко.     

10 марта.    

Там происходит революция. День стал длиннее, а сумерки как будто чуть голубоватее.    

Таких снов на рассвете я еще никогда не видел. Это двойные сны.    

Причем основной из них, я бы сказал, стеклянный. Он прозрачен.    

Так что вот, - я вижу жутко освещенную лампу, из нее пышет разноцветная лента огней. Амнерис, колыша зеленым пером, поет. Оркестр, совершенно неземной, необыкновенно полнозвучен.  Впрочем, я не могу передать это словами. Одним словом, в нормальном сне музыка беззвучна... (в нормальном? Еще вопрос, какой сон нормальнее! Впрочем, шучу...) беззвучна, а в моем сне она слышна совершенно небесно. И, главное, что я по своей воле могу усилить или ослабить музыку. Помнится,  в "Войне и мире" описано, как Петя Ростов в полусне переживал такое же состояние. Лев Толстой - замечательный писатель!    

Теперь о  прозрачности, так вот, сквозь  переливающиеся краски Аиды выступает совершенно реально край моего письменного стола, видный из двери кабинета, лампа, лоснящийся пол и слышны, прорывшись сквозь волну оркестра Большого театра, ясные шаги, ступающие приятно, как глухие кастаньеты.    

Значит,  -  восемь  часов, - это  Анна К.,  идет ко мне будить меня и сообщить, что делается в приемной.    

Она не догадывается, что будить меня не нужно, что я все слышу и могу разговаривать с нею.    

И такой опыт я проделал вчера:    

- Анна.

- Сергей Васильевич...     

- Я слышу... (тихо музыке "сильнее").    

Музыка - великий аккорд.     Ре-диез...     Анна. - Записано двадцать человек.   Амнерис (поет).   Впрочем, этого на бумаге передать нельзя.     Вредны ли эти сны? О нет. После них я встаю сильным и бодрым. И работаю хорошо. У меня даже появился интерес, а  раньше его не было. Да и мудрено, все мои мысли были сосредоточены на бывшей жене моей. А теперь я спокоен. Я спокоен.     

19 марта.    

Ночью у меня была ссора с Анной К.    

- Я не буду больше приготовлять раствор.    

Я стал ее уговаривать.    

- Глупости, Аннуся. Что я, маленький, что ли?    

- Не буду. Вы погибнете.    

- Ну, как хотите. Поймите, что у меня боли в груди!    

- Лечитесь.    

- Где?    

- Уезжайте в отпуск. Морфием не лечатся. (Потом думала и добавила).

- Я простить себе не могу, что приготовила вам тогда вторую склянку.    

- Да что я, морфинист, что ли?    

- Да, вы становитесь морфинистом.    

- Так вы не пойдете?    

- Нет.    

Тут я  впервые обнаружил  в себе неприятную способность злиться  и, главное, кричать на людей, когда я не прав.    

Впрочем, это не сразу. Пошел в спальню. Посмотрел. На донышке склянки чуть плескалось. Набрал в шприц, - оказалось четверть шприца. швырнул шприц, чуть не разбил его и сам задрожал. Бережно поднял, осмотрел, -  ни одной трещинки. Просидел в спальне около 20 минут. Выхожу, - ее нет.    

Ушла.     

x x x     

Представьте себе, - не вытерпел, пошел к ней. Постучал в ее флигеле в освещенное окно. Она вышла, закутавшись  в платок, на крылечко. Ночь тихая, тихая. Снег рыхл. Где-то далеко в небе тянет весной.    

- Анна Кирилловна, будьте добры, дайте мне ключи от аптеки.    

Она шепнула:    

- Не дам.    

- Товарищ, будьте добры, дайте мне ключи от аптеки. Я говорю вам, как врач.    

Вижу в сумраке ее лицо изменилось, очень побелело, а глаза углубились, провалились, почернели. И она ответила голосом, от которого у меня в душе шелохнулась жалость.    

Но тут же злость опять наплыла на меня.     Она:    

- Зачем, зачем вы так говорите? Ах, Сергей Васильевич, я - жалеючи вас.    

И тут высвободила  руки из-под платка, и я вижу, что ключи у нее в руках. Значит, она вышла ко мне и захватила их.    

Я (грубо):    

- Дайте ключи!    

И вырвал их из ее рук.    

И пошел к жалеющему корпусу больницы по гнилым, прыгающим мосткам.    

В душе у меня ярость шипела, и прежде всего потому, что я ровным счетом понятия никакого не имею о том, как готовить раствор  морфия  для подкожного впрыскивания. Я врач, а не фельдшерица!    

Шел и трясся.    

И слышу: сзади меня, как верная собака, пошла она. И нежность взмыла во мне, но я задушил ее. Повернулся и, оскалившись, говорю:    

- Сделаете или нет? И она взмахнула рукою, как обреченная, "все равно,мол", и тихо ответила:    

- Давайте сделаю...    

...Через час я был в нормальном состоянии. Конечно, я попросил у нее извинения за бессмысленную грубость. Сам не знаю, как со мной это произошло. Раньше я был вежливым человеком.    

Она  отнеслась к моему извинению  странно.  Опустилась на колени, прижалась к моим рукам и говорит:    

- Я не сержусь на вас. Нет. Я теперь уже знаю, что вы пропали. Уж знаю. И я себя проклинаю за то, что я тогда сделала вам впрыскивание.     Я успокоил ее как мог, уверив, что она здесь ровно ни при чем, что я сам отвечаю за  свои  поступки.  Обещал  ей, что с завтрашнего дня начну серьезно отвыкать, уменьшая дозу.    

- Сколько вы сейчас впрыснули?    

- Вздор. Три шприца однопроцентного раствора.    

Она сжала голову и замолчала.    

-  Да  не  волнуйтесь  вы!  ...В   сущности  говоря,  мне понятно  ее беспокойство. Действительно, morphinum hydrochloricum грозная штука, привычка создается очень быстро. Но маленькая привычка ведь не есть морфинизм?..    

...По  правде говоря, эта женщина единственный верный настоящий  мой человек.  И, в сущности, она и должна быть моей женой. Ту я забыл. Забыл. И все-таки спасибо за это морфию...     

8-го апреля 1917 года.    

Это мучение.     

9 апреля.    

Весна ужасна.     

Черт в склянке. Кокаин - черт в склянке.    

Действие его таково:    

При впрыскивании одного шприца двухпроцентного раствора почти мгновенно наступает состояние спокойствия, тотчас переходящее в восторг и блаженство. И это продолжается только одну, две минуты. И потом все исчезает бесследно,как не было. Наступает  боль, ужас, тьма.  Весна гремит, черные  птицы перелетают с обнаженных ветвей на ветви, а вдали лес щетиной,  ломаной  и черной,  тянется к  небу, и за ним горит, охватив четверть неба, первый весенний закат.    

Я меряю шагами одинокую пустую  большую  комнату в моей докторской квартире по диагонали от дверей к окну, от окна к дверям. Сколько таких прогулок я могу сделать? Пятнадцать или шестнадцать - не больше. А затем мне нужно поворачивать и идти в спальню. На марле лег шприц рядом со склянкой. Я беру его и, небрежно смазал йодом исколотое бедро, всаживаю иголку в кожу. Никакой боли нет. О, наоборот:  я предвкушаю эйфорию, которая сейчас возникнет. И вот она возникает. Я узнаю об этом потому, что звуки гармошки, на которой играет обрадовавшийся  весне  сторож  Влас на  крыльце,  рваные, хриплые звуки гармошки, глухо летящие сквозь стекло ко мне, становятся ангельскими голосами, а грубые басы в раздувающихся  мехах гудят, как небесный хор. Но вот мгновение, и кокаин в крови по какому-то таинственному закону, не описанному ни в какой из фармакологий, превращается во что-то новое. Я знаю: это смесь дьявола с моей кровью. И никнет Влас на крыльце, и я ненавижу его, а закат, беспокойно громыхая, выжигает  мне внутренности.  И так несколько раз подряд, в течение вечера, пока я не пойму, что я отравлен. Сердце начинает стучать так, что я чувствую его в руках, в висках... а потом оно проваливается в бездну, и бывают секунды, когда я мыслю о том, что более доктор Поляков не вернется к жизни...     

13 апреля.    

Я  -  несчастный доктор Поляков, заболевший  в  феврале  этого года морфинизмом, и, предупреждаю всех, кому выпадет на долю такая же участь, как и  мне, не  пробовать заменить  морфий  кокаином. Кокаин - сквернейший  и коварнейший  яд. Вчера Анна еле отходила  меня камфарой, а сегодня я  - полутруп...     

6-го мая 1917 года.    

Давненько я не брался за свой дневник. А жаль. По сути дела, это не дневник, а история болезни, и у меня, очевидно, профессиональное тяготение к моему единственному другу в мире (если не считать моего скорбного и часто плачущего друга Анны).    

Итак, если вести историю болезни, то вот. Я впрыскиваю себе морфий два раза в сутки в 5 часов дня (после обеда) и в 12 час. ночи перед сном.    

Раствор  трехпроцентный:  два шприца. Следовательно, я получаю за один раз - 0,06.    

Порядочно!     

Прежние мои записи несколько истеричны. Ничего особенно страшного нет. На работоспособности моей это ничуть не отражается.  Напротив, весь день  я живу ночным впрыскиванием накануне. Я великолепно справляюсь с операциями, я безукоризненно  внимателен  к рецептуре и ручаюсь моим врачебным словом, что мой  морфинизм вреда моим пациентам не причинил. Надеюсь, и не причинит. Но другое меня мучает. Мне все кажется, что кто-нибудь узнает о моем пороке.  И мне тяжело на приеме чувствовать на своей спине тяжелый пытливый  взгляд моего ассистента-фельдшера.    

Вздор! Он не догадывается. Ничто не выдаст меня. Зрачки  меня могут предать лишь вечером, а вечером я никогда не сталкиваюсь с ним.     Страшнейшую убыль морфия в нашей аптеке я пополнил,  съездив в уезд. Но и там мне пришлось пережить неприятные минуты. Заведующий складом  взял мое требование, в которое я вписал предусмотрительно и всякую другую чепуху, вроде кофеина, которого у нас сколько угодно, и говорит:    

- 40 грамм морфия?    

И я чувствую, что прячу глаза, как школьник. Чувствую, что краснею...     Он говорит:    

- Нет у нас такого количества. Граммов десять дам.    

И действительно, у него нет, но мне кажется, что он проник в мою тайну, что он щупает и сверлит меня глазами, и я волнуюсь и мучаюсь.     Нет, зрачки, только зрачки опасны, и поэтому поставлю себе за правило: вечером с людьми не сталкиваться.  Удобнее, впрочем, места, чем мой участок, для этого не найти, вот уже более полугода я никого не вижу, кроме моих больных. А им до меня дела нет никакого.     

18 мая.    

Душная ночь. Будет гроза. Брюхо черное вдали за лесом растет и пучится. Вон и блеснуло бледно и тревожно. Идет гроза.    

Книга у меня перед  глазами, и в ней написано по поводу воздержания от морфия:     "...большое беспокойство,  тревожное тоскливое     состояние, раздражительность,  ослабление  памяти,  иногда  галлюцинация и небольшая степень затемнения сознания..."    

Галлюцинаций я не испытывал, но по поводу остального я могу сказать:

- О, какие тусклые, казенные, ничего не говорящие слова!     "Тоскливое состояние"!..     Нет, я, заболевший этой ужасной болезнью, предупреждаю врачей,  чтобы они были  жалостливее к своим пациентам.  Не  "тоскливое состояние",  а  смерть медленная овладевает морфинистом, лишь только вы на час или два лишите его морфия. Воздух не сытный, его глотать нельзя... в теле нет клеточки, которая бы не жаждала... Чего?  Этого нельзя ни определить, ни объяснить.  Словом, человека нет.  Он выключен.  Движется,  тоскует, страдает труп. Он ничего не хочет, ни о чем не мыслит, кроме морфия. Морфия!    

Смерть от жажды  - райская, блаженная смерть по сравнению с жаждой морфия. Так заживо погребенный, вероятно, ловит последние ничтожные пузырьки воздуха в гробу и раздирает кожу на груди ногтями. Так еретик на костре стонет и шевелится, когда первые языки пламени лижут его ноги...    

Смерть - сухая, медленная смерть...    

Вот что кроется под этими профессорскими словами "тоскливое состояние".     

x x x     

Больше не могу. И вот взял и сейчас уколол себя. Вздох.    

Еще вздох.    

Легче. А вот... вот... мятный холодок под ложечкой...    

Три шприца 3%-ного раствора. Этого мне хватит до полуночи...     

Вздор.  Эта запись - вздор. Не так страшно. Рано или поздно я брошу!...А сейчас спать, спать.    

Этою глупою борьбою с морфием я только мучаю в ослабляю себя.     (Далее в тетрадь вырезано десятка два страниц.)     ...ря     ...ять рвота в 4 час. 30 мннут.    

Когда мне полегчает, запишу свои ужасные впечатления.     

14 ноября 1917 г.    

Итак, после побега из Москвы из лечебницы доктора... (фамилия тщательно зачеркнута) я вновь дома. Дождь льет пеленою и скрывает от меня мир. И пусть скроет его от меня. Он не нужен мне, как и я никому не нужен в мире. Стрельбу и переворот я пережил еще в лечебнице. Но мысль бросить это лечение воровски созрела у меня еще до боя на улицах Москвы. Спасибо морфию за то, что он сделал меня храбрым. Никакая стрельба мне не страшна. Да и что вообще может испугать человека, который думает только об одном,  -  о чудных божественных кристаллах.  Когда  фельдшерица, совершенно  терроризованная пушечным буханием...     (здесь страница вырвана.)     ...вал  эту  страницу, чтоб никто не прочитал позорного описания того, как человек с дипломом бежал воровски и трусливо и крал свой собственный костюм.    

Да что костюм!    

Рубашку я захватил больничную. Не до того было. На  другой день, сделав укол, ожил и вернулся к доктору Н.  Он встретил меня жалостливо, но сквозь эту жалость сквозило все-таки презрение. И это напрасно. Ведь он  - психиатр и должен понимать, что я не всегда владею собой.  Я болен. Что ж презирать меня? Я вернул больничную рубашку.    

Он сказал:    

- Спасибо, - и добавил: - что же вы теперь думаете делать?    

Я сказал бойко (я был в этот момент в состоянии эйфории):    

- Я решил вернуться к себе в глушь, тем более, что отпуск мой истек.  Я очень благодарен вам за помощь, я чувствую себя значительно  лучше. Буду продолжать лечиться у себя.    

Ответил он так:    

-  Вы  ничуть не чувствуете себя лучше.  Мне, право, смешно, что вы говорите это мне. Ведь одного взгляда на ваши зрачки достаточно. Ну, кому вы говорите?..    

-  Я, профессор, не могу сразу отвыкнуть... в особенности теперь, когда происходят все эти события... меня совершенно издергала стрельба...

- Она кончилась. Вот новая власть. Ложитесь опять.    

Тут я вспомнил  все... холодные  коридоры... пустые, масляной  краской выкрашенные стены...  и я ползу,  как собака с перебитой  ногой... чего-то жду... Чего?  Горячей ванны?.. Укольчика  в 0,005 морфия. Дозы, от которой, правда, не умирают... но только... а вся тоска остается, лежит бременем, как и лежала...  пустые ночи, рубашку, которую я изорвал на себе, умоляя, чтобы меня выпустили?..    

Нет. Нет.  Изобрели морфий, вытянули его из высохших щелкающих  головок божественного растения,  ну так найдите же способ и лечить без мучений! Я упрямо покачал головой. Тут он приподнялся. И я вдруг испуганно бросился к двери. Мне показалось, что он хочет запереть за мной дверь и силою удержать меня в лечебнице...    

Профессор побагровел.    

- Я не тюремный надзиратель, - не без раздражения молвил он, - и у меня не Бутырки. Сидите спокойно. Вы хвастались, что вы совершенно нормальны, две недели назад. А между тем... - он  выразительно повторил мой жест испуга, я вас не держу-с.    

- Профессор, верните мне мою  расписку. Умоляю вас, и  даже голос мой жалостливо дрогнул.    

- Пожалуйста.    

Он щелкнул ключом  в столе и отдал мне мою расписку  (о том, что я обязуюсь пройти весь двухмесячный курс лечения и что меня могут задержать в лечебнице и т.д., словом, обычного типа.)    

Дрожащей рукой я принял записку и спрятал, пролепетав:    

- Благодарю вас.    

Затем встал, чтобы уходить. И пошел.    

- Доктор Поляков! - раздалось мне вслед. Я обернулся, держась за  ручку двери  - Вот что, - заговорил  он, одумайтесь.  Поймите, что вы все равно попадете в психиатрическую лечебницу, ну, немножко попозже... и притом попадете в гораздо более плохом состоянии.  Я с вами считался все-таки как с врачом. А тогда вы придете уже в состоянии полного душевного развала. Вам, голубчик, в сущности, и практиковать нельзя и, пожалуй, преступно  не предупредить ваше место службы.    

Я вздрогнул и ясно почувствовал, что краска сошла у меня с лица (хотя и так ее очень немного у меня).    

- Я,  -  сказал я глухо,  -  умоляю  вас, профессор,  ничего  никому не говорить... Что ж, меня удалят  со  службы...  Ославят больным... За  что вы хотите мне это сделать?    

- Идите,  - досадливо крикнул он, - идите. Ничего не буду говорить. Все равно вас вернут...    

Я ушел и, клянусь, всю дорогу дергался от боли и стыда... почему?..     

опубликовано 11/07/2011 10:43
обновлено 18/11/2013
Художественная литература, Биографии и мемуары

Комментарии 1

Для того чтобы оставить комментарий, пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.

 Динарик
18/11/2013 10:08 #

Динарик Казахстан, Семипалатинск

Булгаков - гений! Так описать всё...

Скачивайте наши приложения

Приложение Кроха