Авторы: Врайтов О.

(лат. - после случившегося)


Ирина тяжело вздохнула, последний раз критически осмотрела результат в зеркало и отложила пудреницу. Красота, глаз не отвести. Длинные ресницы, подчеркнутые грамотно подобранной тушью, удачно зеленые от рождения глаза, румяные щечки, украшенные скромными ямочками, красивая гордая линия губ, с чуть вздернутыми в приятной полуулыбке уголками. Не женщина – сказка. 

Легкими движениями поправив прическу, Ира отвернулась от зеркала. Работа не ждет, а этот маскарад, хоть и является непременным атрибутом рабочего имиджа, самой работы не заменит. Работа, работа, работа… Оно критически обвела взглядом просторную комнату, широкий, как футбольное поле, офисный стол, сверкающую никелем и белеющую пластиком мини-АТС, радующий взор видом голубоводного атолла монитор компьютера, стильную сенсорную клавиатуру. Секретарша…

«Нет, секретарь», - тут же поправила она себя. Так звучит гораздо солиднее, и не наводит на мысль об образе длинноногой узколобой шлюхи, умеющей по совместительству ставить штампы входящих-исходящих и печатать на машинке. Даже своих домашних  Ирина отучила от этого неприятного слуху слова. Впрочем, домашние были уже вполне дрессированы – в свое время она точно также отучала их от «врачихи», «обезбаливающего», «острохондроза» и особо ненавистного «поставить укол», поэтому сложностей с новым термином не возникло. 

Красивый кабинет… нет, не кабинет, конечно, приемная – но по размерам эта приемная вполне смело могла конкурировать с ее прежней квартирой. Более того, скромной комнатке в «хрущобе», насквозь пропахшей клопиной вонью, неистребимыми ароматами кухни и канализации, и в самом радужном сне не мог присниться царящий здесь комфорт – кремовые вертикальные жалюзи на окнах, живые цветы на специально отведенных полочках, «европеоидные» выключатели на уровне средней трети бедра, мягкий ковролин на полу, три шикарных кресла, в которых так и хотелось забраться с ногами. 

Ира уселась на черное офисное кресло на колесиках, мягко спружинившее и бесшумно приспособившееся к ее пятидесяти двум килограммам. Прошлое кресло имело неосторожность слегка поскрипывать – Иван Филиппович, услышав, категорично распорядился заменить. Заменили на следующий же день. Слабые ее возражения, что и нынешнее  ее вполне устраивает, он даже не захотел выслушивать. 

Прошло уже полтора года, как Ирина Васнецова уволилась со «Скорой помощи» и устроилась работать секретарем в ООО «Монблан». Шаг этот для нее был самым тяжелым, даже развод с бывшим мужем трехлетней давности не оставил в душе такого чувства опустошения и беспомощности. Она никак не могла отделаться от ощущения, что с княжьего престола сверзилась прямиком в грязную лужу – не могла, и все.

- Ты дура, Ирка? – воскликнула подруга Лиля, с которой она поделилась наболевшим как-то вечером, в кафе, за рюмкой коньяка.

– Ты соображаешь, что говоришь вообще? С какого престола ты там упала? Это «Скорая» - престол? Эта клоака? Это болото гнилое? Кем ты там была?

- Фельдшером, - тихо ответила тогда Ира.

- Фееееельдшером, - презрительно протянула Лиля. – И что, сильно это твоей жизни помогло? Дом построила, здоровья вагон заимела, славой и почетом обзавелась, счет в швейцарском банке открыла? А?

Ответить тогда ей было нечего. Может, виноват был коньяк, который на момент этого разговора уже приканчивали подруги, а может – бесспорная правота Лильки. Фельдшером Ира отработала десять лет, от звонка до звонка – и, тут въедливая подруга была безусловно права, - ни по одному пункту перечисленных материальных и духовных благ ответить утвердительно не могла. Какое там… частые обещания начальства в отношении служебного жилья так и остались обещаниями; ночные дежурства в холодных машинах наградили хроническим пиелонефритом и прочими –итами в той области, которую женщине особенно надо беречь; зарплата с каждым годом становилась все меньше, в рамках бесконечных экспериментов власть имущих чиновников с финансированием здравоохранения; а что же до славы и почета – ославили, было дело, на передовице в газете, с указанием фамилии и чуть ли не домашнего адреса. Иру трясло не одну неделю, когда она вспоминала тот вызов, пьяного выродка, швыряющего в нее стул, дикий крик «Я тебя найду, тварь!»…. Все верно, кроме неприятностей, нищеты, бесправия и безвозвратно утраченного здоровья, ничего ей не дала «Скорая». Ничего… кроме чувства собственного достоинства, кроме гордости, которая, сквозь толстый налет горечи разочарования, все же имела место быть – складываясь из сочетания чувства собственной нужности, профессиональности, востребованности, незаменимости. Именно этому чувству и пришлось наступить на горло, когда перед фельдшером Васнецовой встал выбор – или и дальше прозябать в нищете и каторжных условиях, или менять место работы. 

Впрочем, даже тогда она не хотела уходить. Жалко было трех лет учебы, практики, категории, красного диплома, которым она так гордилась, собственной квалификации. Ушла она не сама.

С приходом нового главного врача жизнь на станции «Скорой помощи» стала неуловимо меняться к худшему. Сначала куда-то подевались все надбавки и проценты, наличие которых хоть как-то скрадывало нищенские медицинские оклады и удерживало персонал от немедленного бегства; потом тихонько испарились все доплаты за стаж и категорию, что было равносильно ножу в сердце для фельдшера – вместо процентов за выслугу лет, составлявших половину зарплатной суммы, Ира теперь фиксировано получала жалкие пятьсот рублей к окладу. И все. Мягко говоря, это было не просто мало, это было ничего. Терпела она и это, как терпели это десятки ее коллег – все в напрасном ожидании того чудного мига, когда новый главный все же нахапается и отдаст концы от несварения, с вечной верой в доброго царя и справедливого главного врача, который с неба спустится и разом наведет порядок, если уж не во всей медицине, то хоть на данной подстанции. 

Но снижение зарплаты при растущих ценах оказалось далеко не концом бурной деятельности главного. Он увлеченно занялся кадровой политикой, и на место много лет работающей старшего фельдшера Елены Владимировны, пользующейся у персонала уважением и непререкаемым авторитетом, поставил другую – мадам Костенко Анну Петровну, работающую не так давно, но уже успевшую прославиться двумя вещами: своей гипертрофированной угодливостью и столь же немалой рассеянностью. Для  среднего медперсонала наступили черные дни. График, некогда стабильный и удобный, превратился в бумажный бардак, где были перепутаны смены, фамилии, машины и даже часы – Костенко, оправдывая второй пункт своей репутации, добросовестно забывала табелировать отработанное время персоналу. На новом месте она освоилась достаточно быстро – и график приобрел желанную оформленность у тех, кто, чего греха таить, стали таскать пухлые пакеты с «уважением» в кабинет с табличкой «Старший фельдшер». Впрочем, даже это не было стопроцентной гарантией, потому что рассеянность Костенко не лечилась и мздой. Однако, пообещав и не сделав, она вполне успешно разыгрывала из себя глухую, когда обманутый фельдшер или медсестра приходили выяснять причины несоблюдения условий договора. Тем не менее, довольно быстро выделилась категория «блатных», которые носили ей подарки постоянно и имели привилегированный статус по сравнению со всеми другими.

С этого и началась история Ириного увольнения. До прихода Костенко Васнецова спокойно работала на 9-й бригаде с одним и тем же врачом, сутки через двое, и искренне наивно считала, что так будет всегда. Ах, какой чудный мужчина был Александр Сергеевич! Мечта, а не врач! Высокий, плечистый, начитанный, грамотный, всегда уверенный в себе – с таким не страшно даже на «огнестреле», даже на ДТП с двумя и более пострадавшими, даже среди пьяной гопоты, размахивающей оттопыренными пальцами и колюще-режущими предметами с требованием немедля «откачать братана». В общении – так вообще прелесть, ни одного грубого или укоряющего слова при пациентах, все корректно, плавно, с юмором. В общем-то, только это и держало Ирочку на «Скорой помощи», когда зарплаты стало хватать лишь на оплату жилья. И она очень сильно удивилась, когда внезапно, придя на очередную смену, обнаружила себя на другой – педиатрической - бригаде, а с ее Воронцовым красовалась фамилия молодой девчонки, полгода как работавшей после окончания училища и досель мелькавшей только именно на педиатрии. Замена была, мягко говоря, дикой: детские бригады, по сути, выполняли консультативно-транспортные функции, ургентных больных там – один в год, вся функция фельдшера сводится к переносу сумки и написанию карт вызова. Девятая же бригада неофициально считалась «малой реанимационной» и дублировала ту, когда «шоки» были заняты – Воронцова посылали на инфаркты, утопления, травмы, аварии, отеки легких и прочие комы, где ему, как никому другому, требовались опытные руки рядом. Девица, только-только вышедшая из-за парты, разумеется, не могла похвастать ни умением интубировать, ни пунктировать пустые или проблемные вены (особо пользовались успехом «сожженные» вены наркоманов и «резиновые» - диабетиков), ни ставить катетер, ни повязку окклюзионную… да что там говорить, она не имела даже опыта работы на общей бригаде, без которого на первом же профильном вызове начинают трястись руки и забываться даже те элементарные знания, которые присутствовали изначально. 

Ира, решив разобраться, поднялась в кабинет к старшей – была принята холодно, если не сказать – враждебно. Ей, Васнецовой, вельможно было указано, что ее работа – на бригадах, на тех, куда ставят ее люди старше должностью, и вообще никто ей не обещал, что она с Воронцовым будет до тех пор, пока смерть не разлучит. Робкие намеки на долгую работу и бригадную слаженность разбились о бастион каменного выражения лица старшего фельдшера и фразы «Как я решу, так и будет». Бледная лицом, Ирина вышла из кабинета, и молча отправились в машину детской бригады.

Отныне педиатрия стала ее родным домом – на девятую Костенко ставила всех, кроме нее; бывали даже случаи, когда Александр Сергеевич работал самостоятельно, раскатывая по инфарктам и инсультам в гордом одиночестве, зато Васнецова стабильно торчала на детской. Просьбы ни к чему не привели – Костенко, быстро теряя сдержанность, начинала истерично орать, а после этого ни о каком компромиссе не могло быть и речи. Была также с Ирочкиной стороны попытка поговорить с заведующей – попытка ее и Воронцова, после вызова, на котором доктор заработал смерть в присутствии: анафилактический шок, давление «по нулям» на момент осмотра и мечущаяся девушка-фельдшер, не знавшая, за что схватиться, пока врач давил на грудную клетку и дышал рот-в-рот. С заведующей, однако, вышло еще некрасивее – та на весь коридор разразилась криком «Как поставили, так и будете работать! Оставьте меня в покое! У тебя, Васнецова, вообще самомнение и требования, как у мэра! Скромнее надо быть!» и хлопнула дверью. Такого от Куликовой, с которой отношения всегда были дружескими и теплыми, Ирина просто не ожидала. В тот момент она в первый раз в жизни услышала, как Воронцов выматерился, и поняла, что дело плохо. Заявление было написано нервным, рваным почерком, очень непохожим на почерк всегда собранной и аккуратной Иры. Подписано было довольно быстро – главный врач, уже настроенный старшим фельдшером на нужный лад, совершенно спокойно воспринял увольнение опытного фельдшера, проработавшего десять лет. Сдавая форму и подписывая обходной лист, девушка видела лишь пустые, равнодушные глаза администраторов, которым было глубоко плевать на нее с пятнадцатого этажа – небольшое исключение лишь составила Костенко, довольно улыбнувшаяся, когда ставила подпись «Ознакомлена» на листе. Еще бы – получилось, сожрала. Можно выпятить груди и ходить колесом от радости. 

А потом была бригадная комната, множество мелких вещей в шкафчике, на столе, в тумбочке – фотография с Воронцовым в перламутровой рамке на фоне новой тогда еще машины, чашка с веселой кошкой на боку, подаренная бригадой в честь ее трехлетней работы, подушка, одеяло, кипятильник… Горло давило, когда Ирочка забирала все эти маленькие подробности своей жизни на «малой реанимации», бесформенной кучей сваливая все без разбора в пакет. Смена, работавшая в тот день, молчала – словно уходил чужой человек; и врач, и фельдшер повернулись спинами, не высказав ни одного гневного слова в адрес администрации, водитель – так тот вообще, похохатывая, травил очередной плоский анекдот, шумно прихлебывая чай. 

Уходила Ира, как в тумане, мутно глядя вперед и не видя ничего и никого. Родные и до боли знакомые стены подстанции казались чужими, враждебными, персонал, который она знала по именам – посторонними людьми, крылечко, на котором было проведено столько приятных часов, выкурено сигарет, рассказано случаев из практики – незнакомым, узким и грязным. Кто-то из медиков, видя ее, сочувственно качал головой, кто-то равнодушно отворачивался, но никто не залился слезами, что Ирочка Васнецова, жившая, в прямом смысле слова, «Скорой», внезапно решила уйти с работы, без которой не мыслила своего существования. Оно и понятно, зачем наживать себе проблемы, соболезнуя персоне нон-грата – еще аукнется…

Уже на выходе со станции Ира встретила высокого, стройного светловолосого, смутно знакомого, мужчину в строгом костюме-тройке, с барсеткой под мышкой, приветливо ей кивнувшего.

- Здравствуйте.

- Здравствуйте, - машинально ответила девушка.

- Вы меня не помните?

- Нет… простите. 

- Вы меня лечили как-то. Я вам еще тогда коньяк приносил, неужели забыли? Вы и врач у вас еще был – высокий мужик такой.Это невинное «был», сказанное совершенно без задней мысли, внезапно больно резануло душу. Ира, совершенно от себя не ожидая, покачнулась, и схватилась, чтобы не упасть, за руку мужчины.

- Что с вами? – встревожился тот, придерживая ее за плечи. – Вам плохо?

Она нашла в себе силы лишь кивнуть – говорить мешал колючий ком в горле.

- Я уволена…  С сего… дняшнего дня. В глазах мужчины что-то мелькнуло. Он слегка наклонился, посмотрел в глаза – неожиданно понимающим, искренне сочувствующим взглядом:

- Больно? 

- Больно… - прошептала Ира. И неожиданно обнаружила, что рыдает в голос, прижавшись к этому, незнакомому, по сути, человеку, судорожно, как ребенок, всхлипывая. Вся обида, вся горечь, все осознание несправедливости и подлости происходящего внезапно вылились с этими слезами. 

Потом они оказались в кафе, она говорила, говорила, снова плакала, снова рассказывала, никак не успокаиваясь – он внимательно слушал, изредка поглаживая ее по руке. Потом отвез домой, проводил до квартиры, и, стоя у двери уже, сказал:

- Не переживайте так сильно, Ирина. Я вам визитку оставлю – позвоните, как немножко успокоитесь, мы что-нибудь придумаем. Только позвоните, хорошо? Можно не завтра.

Собственно говоря, этой работой она и обязана Игорю – он терпеливо ждал звонка полторы недели. Встретил, познакомил с Иваном Филипповичем, поручился, посодействовал приему и акклиматизации на новом месте. Ухаживал ненавязчиво, спокойно, ни к чему не подталкивал – чувства родились и вызрели сами. Ныне Игорь – кандидат в мужья. Свадьбу решили играть через год, и непременно в Анталии – чем-то край турецкий Игорю глянулся. Ирина не возражала, поскольку за границей не была отродясь – зарплата не позволяла. Теперь же, когда на работу и домой она ездила на машине, ужинала раз в неделю в ресторане, косметику покупала в профильных магазинах, а не на лотках «блошиного» рынка – почему бы и нет? Хоть Анталия, хоть Италия, хоть Австралия – в конце концов, там точно будет не хуже, чем в местном загсе с его помпезными колоннами и тяжеленной многоярусной люстрой над головой, при виде которой хотелось немедля выбежать из зала, даже не обмениваясь кольцами. 

Пискнул селектор, отвлекая Иру от размышлений.

- Да, Иван Филиппович?

- Ирина Сергеевна, зайдите ко мне, будьте добры.

Вот так вот. На «вы» и шепотом. Так он ее вызывал всегда, потому как селектор настроен на громкую связь и упаси Боже, если кто из посетителей услышит панибратство в обращении начальника к подчиненному. Серьезная фирма, и все в ней серьезно – как на заседании учебного совета в институте. Силен контраст с орущим хриплым радио на подстанции, где твоя фамилия звучала так, словно ты уже заранее в чем-то виноват... Ира легко поднялась, поправила слегка смявшуюся юбку, подхватила со стола красную папку с золотым витиеватым тиснением «На подпись» и толкнула массивную, из мореного дуба, дверь в кабинет.Директор сидел в солидном – куда там Ириному роликовому – кожаном кресле, которое так и тянуло назвать троном, а помещавшемуся в нем Ивану Филипповичу вручить скипетр и державу в обе руки и склониться земно. Впрочем, и в серой «тройке» он выглядел внушительно – довольно крепкий еще мужчина, несмотря на шестой десяток лет и поредевшую и побелевшую по периметру шевелюру, крупный, плечистый, внушающий невольное уважение и уверенность. В руках он крутил поблескивающий золотом «Паркер», перебрасывая его с ладони на ладонь. Дорогая игрушка, подарок каких-то там зарубежных партнеров, которым Филиппович неимоверно гордился, берег и пользовался только в исключительных случаях. 

- Звали, Иван Филиппович?

- Звал, Ириша, звал. У тебя там далеко прибор твой, что давление меряет?

- Нет, в столе. Вас что-то беспокоит?

Директор досадливо поморщился. 

- Да черт его знает. Голова как чумная какая-то. Кашель с утра снова задрал…

- Реже курить вам следует, - непререкаемым тоном изрекла Ира, - не первый же уже раз говорю.

- А, перестань! – отмахнулся Филиппович. – То нельзя, это нельзя… Так и жить незачем будет, если вашими врачебными советами прибавляться. Давай, тащи свой давленометр.Когда она вернулась, директор уже избавился от пиджака и закатывал рукав рубашки. Васнецова привычным движением перебросила фонендоскоп через шею, проворно обернула манжету вокруг плеча Филипповича, прицепив манометр на его нагрудный карман. 

- С утра принимали что-то?

- Нет, только с вечера, - ухмыльнулся директор. – В сауне.

- Иван Филиппович!

- Знаю, уже знаю, что ты скажешь. Прекрати. Я там по делу парился, не от хорошей жизни.

- Ну, какая сауна может быть с вашим давлением и астмой? – сердито произнесла девушка. – Детский сад! И алкоголь, разумеется?

- Ирочка, так хорошие контракты просто так, без вреда для здоровья, не подписываются, - подмигнул директор, с намеком покрутив «Паркер» в пальцах свободной руки. – Ты что ж думаешь – Филиппыч совсем без понимания своего возраста, в баню к девкам потрусил? 

- Ничего я не думаю, - слегка покраснев, ответила Ирина, прижимая мембрану фонендоскопа к локтевому сгибу директора. – Все, тихо сидите, мешаете.После нескольких движений груши стрелка на манометре поползла в сторону убывания делений шкалы – и первый удар уверенно зафиксирована на уровне цифр «190». 

- Чудесно!

- Что, высокое сильно?

- Высокое очень сильно, - гневно ответила девушка, выпуская воздух из манжеты. – Под потолок. Ну почему вы меня никогда не слушаете, а? 

- Пойми, дитя, иногда надо идти на жертвы, - уже серьезнее ответил Иван Филиппович. – Зато теперь – контракт с итальянцами у нас в кармане, сегодня подписывать будем. Игорь их полгода уламывал, ты в курсе, надо понимать. А вчера уж и договорились – все чин-чинарем, под коньячок и осетринку.

- Коньячок! – Ира закатила глаза, нащупывая пульс на запястье директора. Напряженный пульс, просто до неприличия напряженный, и частый. 

- Зато теперь, когда законтачим, работа у нас пойдет по-новому. Когда у вас там с Игорем намечено?

- Что намечено?

- То, что намечено, - усмехнулся директор. – А то я не знаю, чем мои подчиненные занимаются. Куда он там тебя тащит, на Кипр, что ли?

- В Анталию хотел…

- Дались ему эти мечети. Ладно, пусть вас турки развлекают, раз так захотели. Хотя я бы вам предложил что поинтереснее…

- Иван Филиппович?

- Ладно, иди уж. Все равно не скажу, сюрприз к свадьбе будет. Хороший такой сюрприз, на четырех ведущих колесах. Все, иди, иди, работа стоит.

Ира несколько раз вдохнула и выдохнула, не веря. Игорь уже очень давно мечтал о джипе – мощном, вместительном, большом, на котором можно смело отправиться в давно планируемое обоими путешествие куда-нибудь к морю, дикому пляжу и палатке на берегу, у костра, но все откладывал покупку, поскольку игрушка эта дорогая как в цене, так и в обслуживании. 

- Вы… серьезно?

- Девочка, да разве такими вещами шутят? – Филиппович покачал головой. – Не обижай старика... 

Он внезапно раскашлялся, потянув из стола ингалятор астмопента, потряс, вставил насадку в рот и несколько раз надавил на распылитель.

- Япона мать!- Иван Филиппович, нельзя так много…

- Да, знаю, нельзя, слишком хорошо – это тоже плохо. Только без него мне никак, сама видишь.

- Это какая доза за сегодня? – нахмурила бровки Ира. – Вы же знаете…

- Не помню. Ладно, все, разговор закончен. На, кстати, вот проект письма к ним – набери, два экземпляра мне на подпись, и к себе в сейф. И чтобы ни одна живая душа, понятно? 

- Понятно.

Уходя, Ирина слышала, как директор нехорошо, с надрывом, кашляет. Угрохает себя, честное слово! Астма в анамнезе, давление скачет – и все туда же, в сауну. И коньяк. И уже почти пустая пачка сигарет на столе. И астмопент в лошадиных дозах. Нет, мужики все равно остаются детьми, даже если возраст говорит об обратном.

Вернувшись в приемную, она принялась копаться в сумочке, разыскивая чехол от косметички, где хранила на «всякий пожарный» лекарственные препараты – ага, вот, нашелся. Сиднофарм – не пойдет, эгилок – тоже, анаприлин – чудно, но куда его астматику! Вот, кордафлекс – дешево и сердито, хотя и не так эффективно. Она вытрясла в пустую чашку для кофе желтую таблетку. Пусть сейчас примет, через десять минут – контроль, если что – можно еще и фуросемид…. Ира опустила голову. Зареклась же! Первый месяц после увольнения слышать не могла о медицине, психовала, когда соседи и друзья при встрече тут же заводили разговоры о своих насущных и потенциальных заболеваниях, начиная от подозрительной боли в голове и заканчивая нехорошей сыпью пониже копчика, затыкала уши и отворачивалась, когда мимо с сиреной проносилась машина ставшей чужой «Скорой». Ушла – так ушла, сгори в аду и станция, и ее трусливый персонал, на котором верхом, свесив ноги, разъезжает всякая бездарная шваль, вроде Костенко; не нужен вам фельдшер Васнецова – подавитесь, будет секретарь Васнецова, у которой теперь жених-красавец, личная машина, спокойный сон в своей – и шикарной – постели, а в перспективе – поездка за границу. И пусть все эта родная медицина, которая за десять лет беспорочной службы цинично вытерла об нее на прощание ноги, благополучно загибается дальше. Без нее.  Ира сердито оттолкнула чашку, усевшись в кресло. Не хочет отпускать «Скорая», не желает. Даже ночами снится. Иногда Ирочка с недоумением вскакивала от звонка телефона Игоря (как человек деловой, он был на связи круглые сутки, а звонившие часто находились в совершенно другом часовом поясе) и, нашаривая несуществующий фонендоскоп, спрашивала: «Что, вызов? Встаю, встаю…». Уходя в пять часов с работы, она чувствовала какую-то незавершенность, дискомфорт – словно уходила преждевременно; для нее уже давно нормой стало покидать рабочее место, когда из-за гор только-только поднималось солнце, а город еще спал. Скучала… по кушетке в комнате, на которой так приятно было вытянутся после десятка вызовов, по уютной синей лавочке под навесом, где всегда собирались молодые фельдшера и врачи, травившие бесконечные байки, по бессонным летним ночам, когда трели сверчков и степенное шуршание листьев платана то и дело прерывали взрывы хохота, а старший врач, окно кабинета которого неудачно выходило именно под навес, периодически гневно обещала удавить собственноручно тех, кто не ценит чужой сон. Скучала по тяжести сумки, по грохоту носилок, по запахам накрахмаленного белья, резины, бумаги крафт-пакетов, скучала по утренним походам в кафе после смены, жарким обсуждениям чудачеств пациентов и ошибок своих и коллег, по экстренным вызовам, когда Воронцов сразу из медлительного добродушного увальня превращался в собранного, четко действующего и контролирующего каждое свое и твое действие профессионала, по слаженной работе, его кратким распоряжениям, по спрятавшимся венам, по орущей сирене и мотающемуся над головой флакону с физраствором, по шипению кислорода в маске, грохоту каталки по пандусу приемного отделения – и по приятной, заслуженной усталости, когда больной передан врачу стационара, доставлен вовремя, полечен правильно, жить будет и умирать не планирует. Все это настолько сроднилось с ней, что теперь, даже в атмосфере полного достатка и умиротворения, отсутствие горячо любимой и ненавидимой одновременно уже прошлой работы тяготило. Секретарь – это одни и те же стены, одни и те же люди, рутинный рабочий день с восьми до пяти, бумаги, бумаги, бумаги, штампы входящих, проекты приказов, письма, распоряжения, доклады, отчеты... Нет в этой, пусть и хорошо оплачиваемой работе, того удовлетворения, которое приносил один единственный, родной, «скоропомощной» вызов, когда бригада приезжала вовремя, действовала правильно – и спасала. 

Источник: ФЕЛЬДШЕР.РУ

опубликовано 22/06/2011 17:07
обновлено 23/03/2017
Художественная литература

Комментарии

Для того чтобы оставить комментарий, пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.

Скачивайте наши приложения

Приложение Кроха